«Яркое? Уже хорошо!» - воскликнет арт-директор театра Эдуард Бояков. А я и не спорю: по режиссуре и сценографии, по сцеплению их с магнетизмом актерской игры и музыки спектакль «Чукчи» запоминается. Но о чем он? И для кого он? А он все о том же: о мутантах и для мутантов. Или... для инопланетных зрителей. Неслучайно сподвижник Боякова Марат Гельман так любит это слово - «инопланетяне». Есть, говорит, в Перми двое инопланетян. Две известные в творческих кругах персоны. А может, сейчас уже не две? Может, они уже проделали определенную работу? И «девяностолетняя пенсионерка, двадцатилетний панк, парикмахерша в самом расцвете сил, заводской рабочий средних лет, вечно молодая светская львица», обозначенные на рекламе театра и в пресс-релизе как вектор возможного зрительского охвата, тоже стали инопланетянами? Впрочем, в этом, кажется, нет никакого противоречия с замыслом режиссера и автора. «Чукчи для нас - словно жители далекой и непонятной планеты, - гласит пояснение создателей спектакля. - Но ведь для кого-то и мы с вами - те же «чукчи». Как выглядит наша собственная жизнь под «увеличительным стеклом» с ее культурой, отношениями между людьми, языком, на котором мы общаемся?»

У меня даже сложилось впечатление, что пьеса Павла Пряжко в постановке Филиппа Григорьяна - о том, как застигнутые глобальным катаклизмом земляне (вариант Ноева ковчега, недаром здесь присутствуют волк и олень) высадились на одной из дальних планет Галактики и, дабы объясниться с обнаруженными там существами, начинают рассказывать и показывать, откуда же они прибыли и кто они есть. Причем делают это на смеси двух диалектов - уже подзабытого земного и плохо освоенного инопланетного. Ломаная реплика, возникающая в конце постановки: «Не знаешь, какой страна это?» - и ответ «Какая разница!» - собственно, не исключают и такого варианта. А стоящий в глубине сцены «агрегат» (так я его окрестил) - некое многофункциональное сооружение, составленное из электроплиты, из духовки которой показывается башка волка, и соединения с тробоскопических люков, откуда выныривает ветвистая голова оленя, будит ассоциативный ряд о космическом корабле. Нечто вроде проржавевшего летательного аппарата из фильма Георгия Данелия «Кин-дза-дза».

Тут впору поговорить об ассоциациях. Современный человек - существо ассоциативное. С приходом Интернета и мобильной связи это свойство усилилось. Во благо ли это человеческому сознанию, исконным особенностям родного языка - вопрос. Во всяком случае Лев Толстой (с ним нас разделяет всего лишь столетие), послушав «текст» Павла Пряжко (а двое немногочисленных его героев, судя по костюмам, как раз писатель начала прошлого века и его спутница жизни), озарился бы сочувственным предположением: «А часом не после апоплексического ли удара эта горестная чета пробует изъясняться?» Вслушаемся и мы: (герой) «Гамак привез, гамак повесим, качаться будем. Хорошо. ...Миша гамак увидел, очень сильно удивился: «Как гамак? Почему гамак?» Головой побьешься, голова сильно болеть будет. ...Чай пить будем, потом в гамак ляжем, качаться будем, любовью заниматься будем...» - (героиня) «...В нарды играли. Хорошо было, весело. До этого в юрт одна сидеть было скучно. Бутылку достала. Открыли. Пили. Чай пили. Пряники ели. В нарды играли... Затем Володя пришел. Володя пришел, вина спросил, я сказала: «Зачем спешить, Володя? Садись, проходи, чай пей, пряник ешь. Миша к оленям в тайгу погнал. Миша дома нет!»

Я было пытался записать все эти повторяющиеся стилизованные наваждения на диктофон, потом, однако, плюнул: что так пиши, что эдак, хоть сначала текст читай, хоть задом наперед - фабула не отыщется, сюжет и особый смысл - тоже. Так что терпи, а чтобы лучше терпелось - перепоручи себя волнам подсознательных ассоциаций.

При этом мне подумалось: на каждом из пермских зрителей сегодня лежит тень жуткой трагедии в ночном клубе «Хромая лошадь». И хотя Эдуард Бояков перед началом спектакля принес соболезнования семьям погибших и пострадавших (что, разумеется, было верным) и сделал оговорку о «тяжелом моменте принятия решения» в смысле отложить ли открытие театра на лучшие времена или не отложить, а все равно, как только возник на сцене весь какой-то пепельный солдат, из обмундирования которого выпала, глухо стукнувшись об пол, отхваченная по локоть пластиковая рука, как только герои стали выкидывать из ящика сперва нечто похожее на крест, затем - на черепа, а волк и олень лишились масок и превратились в существ с забинтованными головами, тут и сработали еще не зажившие ассоциации. Ну, допустим, у меня одного. Другие в иных местах даже посмеивались. Сидящая рядом девушка пару раз обернулась, желая, очевидно, понять природу смешков, когда как по энергетике своей действие балансировало между драмой и трагедией. Но ежели смешки прорезались, стало быть, и подошли мы с вами к риторическому вопросу: если человек мутант, представляете, какие ассоциации могут его одолевать?! Вот характерный тест на эту тему.

«Мыло есть?» - спрашивает по ходу спектакля один из героев. Героиня Масенька, извлекая из ящика винтовку: «Банное есть». Затем, извлекая автомат: «Хозяйственное есть». А потом подносит вопрошающему нечто похожее на мину.

- Я не понимаю, господа! - недоумевает Масенька, будто сканирует внутренние голоса тех зрителей, кого мутации окончательно не подавили. У меня даже забрезжило, что сыгравший писателя хороший актер Михаил Чуднов - на уровне едва уловимой интонации (которую он сам, быть может, сознательно не транслировал) слегка издевается над текстом - его абсурдным примитивизмом и герметичностью, вроде как он, артикулируемый, ему и не очень-то по душе - это смотря кто будет в зале: а вдруг люди «предыдущей местной элиты» - адекватные и нормальные? Хотя возникшие в результате мутации представители «нынешней пермской элиты» мне могут возразить словами пряжковского текста: «Были такие люди - чукчи. Они смешно говорили, но много работали». И далее: «Врач анализ брал. Тесты делал! По всем синергетисеским прогнозам чукча однако передовой отряд скоро будет!»

Однако, вы не пробовали показать «Чукчей» чукчам, как сказал бы ведущий телепрограммы Михаил Леонтьев? Боюсь, что реакция была бы, как у одного из шукшинских героев, когда тот запустил сапогом в экран телевизора. Вот, допустим, «Сцена-Молот» позиционирует себя как «театр настоящего времени». Ничего против не имею. И даже поддерживаю! Три десятка лет назад, учась на филфаке Пермского госуниверситета, мы создали поэтическую группу «Времири». В «детском» ее манифесте было записано, что «времирями» мы становимся оттого, что в настоящем времени нам не хватает времени настоящего. И все, что мы тогда себе позволяли, было по отношению к нам опасным. В моем представлении «театр настоящего времени» должен стать именно театром опасным. Остро социальным. Пока же я остаюсь в некотором роде счастливым человеком, который никогда не прочтет текст Павла Пряжко, потому что вне сценического обрамления этого текста просто не существует. Так, то самое банное мыло для мутантов.

И здесь я вспоминаю классический анекдот. Однажды чукча принес в редакцию свой роман. Редактор прочитал и говорит: «Понимаете ли, слабовато... Вам бы классику читать. Вы Тургенева читали? А Толстого? А Достоевского?..» - «Однако, нет. Чукча - не читатель. Чукча - писатель». Вот и я лучше уж останусь тем самым чукчей, нежели буду предаваться греху мутации. «У мутации не лицо, а взбесившаяся палитра...» - написал тридцать лет назад пермский поэт Михаил Смородинов. Должно быть, предсказал?